В. АЗЕРНИКОВ, специальный корреспондент журнала «Наука и жизнь»

     Летом 1971 года проходил IV Всесоюзный съезд общества психологов. Ученые собрались в Тбилиси - городе, по праву считающемся одним из психологических центров страны. Тбилисская школа психологов, известная своими работами во всем мире, была основана крупным советским исследователем Д. Н. Узнадзе, автором «теории установки», на которой базируются многие современные исследования.

     Давно уж известно, что пересказать сколь-нибудь полно содержание научного съезда, где за несколько дней ученые рассказывают, и показывают то, к чему готовились несколько лет, - задача непосильная. Пленарные доклады, вечерние лекции, шесть симпозиумов, двадцать шесть тематических заседаний - и все это почти в одно, и то же время, в разных аудиториях Тбилисского государственного университета. Фрагментарность рассказа становится неизбежной.

     Профессор Б. ЛОМОВ, Президент общества психологов

     Пленарный доклад Б. Ломова «Состояние, и перспективы развития психологии в СССР в свете решений XXIV съезда КПСС», которым форум психологов открыл свою работу, поднимает одну из насущных проблем современной психологии, сформулированную так «Психология, технический прогресс, и проблемы управления» (Кстати, специально с этой темой профессор Ломов выступил и на симпозиуме.)

     Наш век предъявляет все более высокие требования к человеку, обслуживающему машину. При этом возникает некий парадокс психолог, разрабатывая рекомендации конструкторам, должен построить их, исходя из будущей деятельности оператора, для которого, собственно, и создается машина. Однако он не может объективно изучить эту деятельность, поскольку нет еще машины и, следовательно, нет диалога «человек - машина». Выход из этого вроде бы заколдованного круга один психолог должен научиться проектировать будущую деятельность оператора, как сейчас конструктор проектирует технологический процесс.

     Однако сегодня может показаться странным даже сам термин - «проектирование деятельности», тем более, что подготовка специалистов и на многих предприятиях, и в учебных заведениях ведется с ориентировкой на существующие системы управления и машины. И это, как считает профессор Ломов, неверно в корне. «Проект» деятельности человека, управляющего машиной, поможет правильно подойти к отбору специалистов, к их обучению, и тренировке. Тогда будет достигнута желанная гармония и машина, и оператор станут готовиться одновременно, исходя из одних и тех же условий.

     Правда, заметил профессор, при попытке понять механизмы деятельности человека, как личности возникает еще один парадокс. Мы можем эффективно управлять своей деятельностью лишь на основании информации, поступающей из окружающего мира. Но информация эта приносит сведения о событиях либо уже прошедших, либо происходящих в данный момент. Однако невозможно управлять тем, что уже прошло, управлять-то, как раз нужно будущими событиями. Но где взять информацию о том, что будет? Надо сказать, что мозг наш разрешает этот парадокс весьма успешно. Он использует информацию о прошлом для создания прогноза будущего. И эта способность нашей психики прогнозировать будущие события проявляется на всех уровнях, и в чувственном восприятии мира, и в мышлении, и в построении речи, и в организации движения. Прогнозированию - кардинальному вопросу психологии были посвящены на съезде многие сообщения, и о некоторых из них речь пойдет дальше; здесь надо добавить только, что эти исследования, по мнению докладчика, совершенно необходимы сейчас в широких масштабах, ибо они являются тем фундаментом, на котором держатся очень многие теоретические и прикладные разработки.

     Когда мы говорим об управлении, мы имеем в виду не только экономические, и производственно-технические аспекты, но и деятельность человека, взаимодействующего с другими людьми. Значит, если мы хотим повысить эффективность управления, надо научиться понимать, и учитывать чисто человеческие, психологические факторы.

     Каждому из нас, привыкшему к ежедневному общению, к неизбежности сложных ситуаций и к их преодолению, проблема эта представляется на первый взгляд не такой уж сложной. Но давайте вслед за ученым посмотрим чуть глубже - так ли все элементарно здесь. Дело в том, что системы управления производством включают много уровней, и руководство, и подчинение происходят на разных уровнях, с разной степенью ответственности за принимаемые решения. Поэтому на каждом уровне удельный вес психологических факторов меняется. Как? Этого мы еще не знаем, но узнать должны непременно.

     Это еще не все. Объектом управления является чаще всего не один человек, а коллектив людей - завод, цех, контора. Чтобы сформировать дееспособный коллектив, и предвидеть все последствия принимаемых решений, руководитель - независимо от ранга - должен учитывать вопросы психологической и психофизиологической совместимости людей, особенности их взаимодействия; надо хорошо знать, в, какую упряжку можно впрячь одновременно, и коня, и трепетную лань.

     Поведение людей в большом коллективе включает в себя, помимо деятельности - трудовой, учебной, игровой, - еще, и такой элемент, как общение. Ну, казалось бы, что здесь хитрого пришел - сказал «здравствуй», попросил - сказал «спасибо», ушел - сказал «до свидания»; какие тут могут быть законы? Могут. И есть. И мы должны их знать, и учитывать. Ибо человек не делится на две четкие половинки одна только работает, другая только общается с людьми; чтобы максимально активизировать один компонент поведения, надо учитывать влияние другого.

     Наконец, перед психологами ставится в, какой-то мере новая задача - изучение самого управленческого труда. Раньше психологи исследовали труд рабочих, операторов, учителей, ученых, актеров, а работники аппарата управления в их поле зрения не попадали. Вместе с тем это весьма специфический вид деятельности - в силу, и его профессиональных особенностей, и особой ответственности. В будущем он немыслим без использования информационно-логических машин, а это наверняка означает, что, и само мышление у «управленца» завтрашнего дня будет иным, чем у сегодняшнего работника, и надо уже теперь, не дожидаясь конфликта человека с новым, бездушным собеседником, подготовить его психику к такой деятельности.

     Таковы, по мнению Президента общества психологов, лишь некоторые аспекты работы ученых, которые вытекают из задач, намеченных Директивами съезда по девятой пятилетке.

     И, может быть, одним из практических шагов, направленных на успешное решение этих задач, будет создание во многих областях народного хозяйства специальных психологических служб.

     Профессор В. ЗИНЧЕНКО ПОСТРОЕНИЕ ЗРИТЕЛЬНОГО ОБРАЗА - ЭТО БОРЬБА С ИЛЛЮЗИЯМИ.

     Многие поколения людей, и в первую очередь ученые, задавали себе вроде бы наивный вопрос почему мы видим вещи такими, какие они есть? Усомниться в наивности этого вопроса легко; достаточно пойти чуть дальше и задать следующий вопрос почему два человека по-разному описывают одну, и ту же зрительную ситуацию? Потому, что по-разному ее запомнили или потому, что по-разному ее увидели? Давайте еще более уточним вопрос, как получается, что два художника, рисуя одну и ту же модель, создают в общем-то разные произведения? Один из ответов лежит на поверхности у разных художников разная манера письма, разные темпераменты, разные идеалы в искусстве. Правильно, если говорить о том, как нарисована картина. А если вернуться к тому, что на ней нарисовано? Ну, как же, скажем мы, привыкшие к опасной легкости формулировки, - у них разное видение. Вот именно, разное видение. Но, что стоит за этой привычной нам фразой - некая абстракция или действительное различие? Увы, истина, вроде бы плавающая на поверхности наших рассуждений, оказывается при близком знакомстве айсбергом, скрывающим от нас истинные размеры. Вся глубина этой проблемы стала ясна после лекции профессора МГУ В. Зинченко, которую он назвал «Генезис, структура, и функции процесса восприятия и образного мышления». Постараюсь пересказать хотя бы часть лекции, посвященную построению зрительного образа.

     Начинается все, естественно, с восприятия, то есть с, какой-то совокупности физиологических, и психологических процессов, обеспечивающих субъективное и непременно адекватное отражение объективной реальности. Эта адекватность достигается некоторой ценой мы должны или ощупать, или осмотреть объект. При этом наше сознание выделяет из него ряд признаков, которые сами по себе имеют значение для дальнейшей нашей деятельности. Скажем, для художника имеют значение контуры, свет, игра теней, перспектива, и т. п. Разумеется, детальное рассматривание мы производим не каждый раз заново; в полной мере оно происходит у нас лишь в раннем возрасте, когда мы только постигаем окружающий мир. В дальнейшем же наш разум научается схватывать всю ситуацию мгновенно, разом. Это возможно потому, что в нашей зрительной системе прошлый опыт наблюдений запечатлен в виде некоего алфавита, который психологи называют набором оперативных единиц восприятия или эталонов. Каждый элемент такого алфавита включает в себя совокупность признаков рассматриваемого объекта, которые позволяют мгновенно узнать его в сонме окружающей нас зрительной информации, вызвав к жизни точный образ.

     Таким образом, каждый из нас, как и каждое живое существо, накапливает к определенному возрасту целый набор зрительных образов или эталонов, представляющих собой наши субъективные модели окружающего мира. И когда мы смотрим на, какой-то предмет, нам уже не надо заново строить его образ, достаточно опознать его среди уже имеющихся в нашей зрительной памяти. Так дактилоскописты узнают преступника по отпечаткам пальцев, хранящимся в картотеке.

     Но смотрите, что получается тогда вместо одного потока информации - от объекта к зрительной системе - два; другой идет навстречу первому из глубин памяти, и только их столкновение, их сравнение и дает возможность ясно увидеть то, на, что мы бросили вроде бы беглый взгляд. Нетрудно догадаться, что на границе, отделяющей один поток от другого, настоящее от прошлого, происходит перекодирование информации, перевод ее с языка образов на формальный язык эталонов.

     Как же осуществляется этот перевод? Изучая процессы формирования зрительного образа, то есть, как бы собственно рассматривание предмета, профессор Зинченко с сотрудниками обнаружил интересное явление. Оказывается, рассматривание, как таковое происходит дважды один раз на внешнем уровне, другой - на внутреннем. Вначале взгляд обегает рассматриваемый предмет в поисках его деталей, и проектирует их изображение на сетчатку. Казалось бы, все; дальше, если глаз закрыть, динамика переходит в статику, коль образ неподвижен. Но ничуть не бывало. Несмотря на то, что образ действительно неподвижен, съем информации с сетчатки продолжается путем все тех же движений глаз, но только уже малой амплитуды. Изменяя чувствительность отдельных участков сетчатки, наш глаз, как бы перемещает свое внимание по неподвижному образу, зафиксированному на ней. Доказательство этому удивительному механизму было получено учеными в экспериментах, где изображение было жестко зафиксировано относительно глаза наблюдателя с помощью присоски, прикрепленной к глазному яблоку. Таким образом, даже если сам глаз двигался, объект наблюдения - картинка, фигура, число - двигался вместе с ним.

     Какой же смысл в повторном детальном рассматривании образа? Очень большой. Это и есть перекодирование. В те мгновения, когда внимание, как бы «шарит» по сетчатке, происходит сравнение зафиксированного образа с эталонами, накопленными памятью, и извлечение новой информации. При этом образ непрерывно меняется для нас, словно бы освещаемый с разных сторон разным светом, выпячиваются отдельные его детали - память пытается вспомнить незнакомца, ищет известный ракурс. И когда это наконец происходит, то построение зрительного образа закончено. Мы говорим себе я вижу то-то.

     Конечно, каждому человеку требуется разное время на узнавание, это зависит, в частности, от предшествующего опыта, от количества эталонов, хранящихся в памяти. Глаз движется по рассматриваемому предмету скачками. Остановился на мгновение на, какой-то детали, зафиксировал ее на сетчатке, тут же поступившее изображение сравнивается с эталонами - есть такой? Есть, отвечает память эта часть характерна для такого-то объекта. Новое движение глаза - новый квант информации - новое перебирание эталонов - есть, и такой это еще одна часть все того же объекта. «Ага, - говорим мы себе, - вероятно, мы дальше увидим то-то, и то-то». Скажем, если вначале, бросив взгляд на мраморную статую, мы заметили отбитое плечо, а в следующее мгновение - женское лицо, то уже по этим двум признакам мы предполагаем, что видим Венеру, разумеется, если мы до этого хоть, когда-нибудь видели ее или хотя бы слышали, как она выглядит. Конечно, двух признаков еще недостаточно для полной уверенности, но если возникает прогноз, то дальше глаз уже ищет не просто, какие угодно детали, а вполне конкретные, ожидаемые, скажем, вторую недостающую руку, если мы предполагаем, что Венера эта Таврическая, или прядь волос, спадающую на правое плечо, и так далее. Такой целенаправленностью рассматривания достигается немалая экономия времени. Это имеет нередко жизненно важное значение. Попробуйте представить себе охотника, который, чтобы узнать тигра, должен рассмотреть не только его полосатую окраску, но, и еще десяток менее существенных деталей - вряд ли он успеет это сделать.

     Поэтому наш глаз нередко не досматривает до конца весь объект в полном его объеме. Как только накапливается некоторое количество признаков, достаточное для уверенного опознания, создание образа заканчивается. Это не значит, что глаз на этом прекращает свою работу - дальше может происходить обогащение нашей памяти новыми эталонами.

     Признаки, выделяемые глазом для опознания, различаются по степени обобщенности. Сначала выделяются более общие признаки, потом мы переходим к деталям. От общего к частному - под таким девизом хранятся в нашей памяти и эталоны.

     Но вот теперь представьте себе такую ситуацию. Мы бросаем взгляд на мраморную женскую фигуру, потом - от общего к частному - на отбитое плечо, дальше. А зачем дальше? Память, оперируя уже опознанным, услужливо подсказывает Венера. Но какая? Ведь есть Милосская, есть Медицейская, есть Таврическая, они отличаются друг от друга. Значит, надо продолжить рассматривание, образ еще не создан. А если нет соответствующих эталонов, или времени в обрез, или просто лень смотреть на кого-нибудь, кроме себя, тогда, что? Тогда появляется не адекватный образ, а иллюзия. В лучшем случае мы продемонстрируем невежество, а в худшем. Представьте себе, что оператор у пульта, не узнав совокупность сигналов, нажал не ту кнопку.

     Таким образом, подвел итог профессор Зинченко, создание адекватного образа - это непрерывная борьба с иллюзиями, которые возникают при переборе в памяти разных эталонов. Прошлый опыт - вещь необходимая, но, и нередко коварная. Он может невольно столкнуть нас на легкий путь быстрого узнавания, подсунет лежащий под рукой эталон, вроде бы соответствующий объекту, да не соответствующий ему. Поэтому наш разум не доверяет быстрым решениям, ищет все новых подтверждений первоначальной гипотезе образа. Вот почему, делает вывод профессор, зрительное восприятие не слепое копирование действительности, а творческий процесс познания, и в нем, как в каждом виде творчества, присутствуют элементы фантазии, и бессознательного.

     Поэтому и критерии адекватности образа, и действительности у разных людей разные, поэтому и различно видение мира, поэтому нет одинаковых картин, даже если рисуют художники одну, и ту же модель.

     Заканчивая пересказ лекции, мне бы хотелось поделиться той мыслью, что возникла, когда профессор рассказывал о механизме опознавания объекта. Любопытно, что принятие нового путем сравнения его со старым происходит не только в сфере подсознания при построении зрительного образа, но вообще свойственно человеку даже на самых высоких ступенях творческой деятельности. Ведь, что делает поэт, употребляя сравнения, метафору, гиперболу, - он отсылает читателя к эталонам, хранящимся в его долговременной памяти. Причем здесь яркость, выпуклость образа зависят нередко от того, насколько велико «расстояние» между эталоном и объектом сравнения. Сближая вроде бы далекие понятия, поэт вызывает такие неожиданные, яркие ассоциации, которые расцвечивают образ совсем новыми красками, которых мы поначалу, и не предполагали в нем. Ну, что можно нести к любимой в гости? Букет цветов, конечно. А как насчет двух морковинок, если в стране голод? Такой образ не сразу поймешь и не сразу примешь, но зато, как он обогащает! Понимаю, не об этом доклад, но, и научное знание рождает ассоциации.

     Доктор медицинских наук И. ФЕЙГЕНБЕРГ ВЕРОЯТНОСТНОЕ ПРОГНОЗИРОВАНИЕ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ КЛЮЧОМ К ПОНИМАНИЮ ШИЗОФРЕНИИ.

     О вероятностном прогнозировании в дни съезда шла речь на многих заседаниях. Говорили о нем и педагоги, и физиологи, и лингвисты, и математики. Говорили применительно к разным дисциплинам, но в основе лежало общее представление. Суть его заключается в том, что всякое живое существо, и человек в том числе, сталкиваясь с, какой-то ситуацией, реагирует на нее, исходя из предшествующего опыта, на основе которого он строит прогноз будущего. Эта идея берет свое начало, по-видимому, еще с гипотезы выдающегося советского физиолога Н. А. Бернштейна о «модели будущего», которую строят в своих целях живые организмы.

     Вероятностное прогнозирование, как считает И. Фейгенберг, сыграло существенную роль в эволюции живых организмов. Окружающая среда не одинакова, чтобы наилучшим образом приспособиться к ее изменениям, надо уловить их характер. Сам по себе прошлый опыт не содержит информацию о том, что должно произойти в будущем, но он позволяет предвидеть некоторые события, если они уже случались в прошлом, и выработать в этой ситуации линию поведения, которое обеспечит наиболее благоприятные условия жизни.

     Способность организма использовать в своих целях вероятностный прогноз проявляется, в частности, в ориентировочной реакции - преднастройке организма к, каким-то неясным пока еще для него действиям. Вспомните наши поездки в городском транспорте. Когда автобус подъезжает к светофору, мы, если стоим, непроизвольно напрягаем мышцы ног или чуть наклоняемся в сторону, противоположную движению. Почему мы так делаем? Мы помним, что при резком торможении наше тело по инерции продолжает двигаться вперед и может упасть. Мы помним также, что при красном свете автобус останавливается, причем, если переключение светофора застало автобус перед самым перекрестком, торможение будет резким. Поэтому, подъезжая к перекрестку, мы, даже еще не видя светофора, прогнозируем с вероятностью близкой к 50%, что свет окажется красным. Тут же происходит ориентировочная реакция, и если водитель действительно тормозит, то он уже нас не застает врасплох мы легко компенсируем возникающие силы инерции.

     Поскольку ориентировочная реакция легко поддается экспериментальному изучению, по ее изменению можно судить и о том, нарушена ли у исследуемого способность отражать в своей деятельности вероятностный прогноз. Возникла эта необходимость в связи с тем, что несколько лет назад И. Фейгенбергом была выдвинута гипотеза, что при шизофрении - одном из самых распространенных расстройств психики - может оказаться поврежденной способность человека к вероятностному прогнозированию, то есть к учету прошлого опыта для новых действий.

     Эксперимент, проведенный ученым в Центральном институте усовершенствования врачей, был построен таким образом, что вероятность прогнозирования использовалась в нем, как помеха для деятельности контрольной группы здоровых людей.

     Психологам, и медикам давно известна так называемая иллюзия Шарпантье. Если человеку дать в правую и левую руки два шара разных диаметров, но одинакового веса, он непременно скажет, что меньший шар тяжелее. Это заблуждение с позиции данной гипотезы объясняется очень просто. Вначале, когда человек видит шары разных диаметров, он прогнозирует, что меньший шар окажется легче. Системы, оценивающие вес по напряжению мышц, соответствующим образом преднастроятся. Скажем, мышца левой руки приготовится к меньшему напряжению, так, как ей предстоит удержать меньший вес. Когда же в действительности на нее придется такое же усилие, как, и на правую руку, оценка переместится в другую крайность - человеку покажется, что меньший шар тяжелее.

     Кстати, если эти же шары, но только уже подвязанные за веревочку, дать в руки человеку, предварительно завязав ему глаза, иллюзии не возникнет, испытуемый скажет, что шары весят одинаково. Это и понятно он не видел, и не ощущал разного их объема и не прогнозировал разный их вес.

     Таким образом, в данном опыте вероятностное прогнозирование мешало испытуемому правильно оценить ситуацию.

     Вслед за этим манипуляции с шарами были предложены большой группе людей с шизофреническим дефектом. И что же? Подавляющая часть испытуемых ответила, что вес шаров одинаков. То есть иллюзия Шарпантье не возникла. Это означает, считает профессор Фейгенберг, что шизофреники плохо используют прошлый опыт для прогнозирования.

     Если гипотеза справедлива, то, как считает ученый, это может помочь, в числе прочего, правильно подходить к выбору профессии для людей с подобными расстройствами психики. Надо подбирать для них работу не по принципу простая она или сложная, а с учетом - нужно ли для нее использование вероятностного прогноза или нет. Некоторые виды деятельности, даже очень сложные, такие, например, как математические расчеты, проводимые по жестким алгоритмам, вовсе не используют прогноз на основе прошлого опыта, и поэтому хорошо выполняются больными.

     Кандидат филологических наук Р. ФРУМКИНА НАДО ДОВЕРЯТЬ ИСПЫТУЕМОМУ.

     Несколько с иной стороны был использован субъективный прогноз в исследовании Р. Фрумкиной, проведенном в Институте языкознания АН СССР. Объектом исследования была наша речь. В основе опытов лежала гипотеза о том, что каждый человек различает слова по частоте употребления и, что характер восприятия слова зависит от того, насколько оно ожидаемо в данный момент. Поскольку значительную часть информации мы получаем из окружающего мира в виде речевых сигналов, умение использовать субъективный прогноз при оценке этой информации имеет существенное значение для правильного поведения.

     Для того, чтобы подтвердить эту гипотезу экспериментально, нужно было выяснить, различает ли человек элементы речи по частоте их употребления, а если различает, то используется ли эта способность при восприятии речи.

     С этой целью были поставлены две серии опытов. Первая серия заключалась в том, что испытуемым предъявляли различные слова, и предлагали разложить их по ящичкам в порядке частоты употребления в собственной языковой практике. Во второй серии опытов изучалось распознавание слов в затрудненных условиях - при дефиците времени, и шумовых помехах. Как, и предполагалось, в этих условиях лучше угадывались частые слова. Это объясняется большей вероятностью их ожидания, созданной частым употреблением в прошлом. Но вот первая серия опытов дала не то, чтобы неожиданный, но довольно нетривиальный результат.

     Ведь, как строится большинство исследований, каких-то «секретов» человеческого мозга? Непременно с участием объективных методов - сложных приборов, машин; испытатели явно не доверяют испытуемым. Например, частота употребления тех или иных слов определялась довольно громоздким способом листая различные тексты, подсчитывали, сколько раз встречается каждое слово, и потом на основании этих данных составляли частотные словари. На такую работу, даже если применять машины, уходят годы. Проведенное же исследование показало, что прекрасные по достоверности результаты можно получить из субъективных оценок самого испытуемого. Ученые доверились ему, и он не подвел их. Полученные на основании субъективных оценок частотные характеристики отдельных слов совпали с объективными оценками. А времени ушло на это намного меньше.

     Опыт проводился так. Были взяты сто русских слов - часто употребительных, средних, и редких. Длина их была примерно одинаковой - от 4 до 7 букв.

     Перед каждым испытуемым была положена стопка карточек - на каждой по одному слову - , и 7 ящичков с индексами от «совсем редкие» до «очень частые». Испытуемый, поднимая по очереди карточки, должен был класть их в ту ячейку, куда подсказывала ему интуиция, его языковой опыт.

     После обработки данных была составлена таблица, где слова располагались в порядке субъективной оценки частоты их употребления. Но в таком же примерно порядке эти слова расположены, и в частотном словаре. И более того, в такой же последовательности их расставили испытуемые при опознавании в условиях помех. И если данные словарей, составленных по чьим-то текстам, все же в, какой-то мере субъективны, то распознавание объекта в условиях затрудненной видимости - метод объективный. Он точно отражает тот ранжир, в котором стоят слова о нашей памяти.

     На основании полученных данных был сделан важный для лингвистики, и психологии вывод о целесообразности использования субъективных оценок в тех случаях, когда нужно узнать, что-то, накопленное нашим сознанием. Ну и, кроме того, было подтверждено предположение, что в процессе восприятия слов прошлый опыт имеет существенное значение.

     Данные исследования, проведенного Р. Фрумкиной, и сотрудниками, небезынтересны каждому, кто по роду своей деятельности выступает перед разными категориями людей. Чтобы быть понятым быстро, и надежно, надо прогнозировать свою речь - использовать в основном те слова, которые наиболее употребительны для данного состава слушателей или читателей. Это следует знать также тем, кто занимается изготовлением надписей на дорожных щитах, и указателях, - они должны быть написаны словами, которые водитель способен мгновенно узнать, угадать, иначе нужная информация чуть ли не в буквальном смысле повиснет в воздухе.

     Международный мастер спорта В. АЛАТОРЦЕВ, и кандидат психологических наук Б. КОССОВ ПСИХОЛОГ - СОРАТНИК ТРЕНЕРА.

     Выступление начальника отдела психологии спорта Всесоюзного научно-исследовательского института физической культуры В. Алаторцева, и руководителя лаборатории информационных основ управления спортивной деятельностью Б. Коссова было посвящено психологическим аспектам подготовки советских спортсменов к предстоящим Олимпийским играм. Неправильно делить, подчеркнули докладчики, подготовку спортсменов на техническую, тактическую, физическую, и психологическую.

     Ведь реализуется психология во время соревнования одновременно с тактикой, и техникой, и более того - в тесной связи с ними.

     В. Алаторцев и Б. Коссов рассказали, как эта проблема решается в совместной работе психологов, и тренеров конькобежной олимпийской сборной.

     Каждый любитель спорта знает, что наши женщины-конькобежки выступают последние годы лучше мужчин. Чем это объяснить? Тренеры говорят женщины лучше подготовлены, и это правда. Но, что значит лучше? Ведь готовятся все спортсмены вроде бы одинаково их учат одним, и тем же техническим, и тактическим приемам, им предоставлены равные возможности тренировок. Откуда же берется эта разница, эти доли секунды, имеющие горький привкус поражения?

     Ученые-психологи, обследовав всех спортсменов, выяснили, что у мужчин, и женщин в нынешнем составе команды неодинаковая способность контролировать свои навыки; у женщин она выше. Они чувствительнее к параметрам собственных движений - усилиям, скорости, траектории, и поэтому их бег с энергетической точки зрения построен рациональнее; поэтому, и результаты выше. Значит, мало иметь хорошие физические, и энергетические данные, надо быть в состоянии в каждое мгновение бега видеть себя, как бы со стороны, и уметь управлять собой, внося коррекцию в собственные движения.

     А это ведь непросто - уловить в монотонном сокращении, и расслаблении своих мышц тончайшие ритмические изменения. Даже в спокойной обстановке психологического теста, и то не очень просто. Судите сами. Психолог включает магнитофон, и метроном начинает отщелкивать эталонный темп - 114 ударов в минуту. Спортсмены в такт постукивают двумя ногами. Потом темп меняется - 116, 108, 112, 120, 110. Спортсмен должен на слух уловить изменения, и сказать, как изменился темп. Уловил, значит его внутренние информационные системы чувствительны, не уловил - плохи его дела.

     К сожалению, в конькобежном спорте долгое время считалось, да, и сейчас нередко считается, что главное здесь - выносливость; нет выносливости - нет спортсмена.

     На самом деле это не совсем так. У одного из лучших наших конькобежцев - не будем называть его имя - маленькое сердце. Некоторые тренеры считали, что он просто физиологически не сможет добиться сколь-нибудь выдающихся результатов. А когда его обследовали психологи, и нашли, что по состоянию своей психики он находится на первом месте в Олимпийской сборной, они сказали тренерам, что умение четко контролировать свои возможности компенсирует физиологический недостаток. И оказались правы в последние годы этот спортсмен один из лучших по результатам.

     Психологи исследуют спортсменов не только перед соревнованиями. Важное исследование было проведено во время бега, когда самописец записывал пошаговую ритмику спортсмена, как меняется бег при переходе с прямых участков на повороты. Если скорость спортсмена практически не меняется при этом, это значит, что энергия его не расходуется понапрасну. Если же спортсмен меняет скорость при переходе с прямой на кривую, тренеры учитывают это во время тренировок, предлагая ему кросс по пересеченной местности. Во время бега тренер вместе с психологом по данным телеметрии следят за тем, чтобы спортсмен бежал в одном пульсовом режиме, независимо от того, бежит он в гору или с горы. Это приучает конькобежца точно соразмерять свои силы.

     Наконец, еще один из многих тестов, которые проходили наши конькобежцы, - на психическую выносливость. Спортсмен должен реагировать на звуковой сигнал нажатием кнопки, и после каждого нажима сообщать психологу, сколько долей секунды, по субъективному ощущению, проходит между сигналом, и ответной реакцией. У всех спортсменов время реакции сначала уменьшается - появляется навык. А дальше у одних оно продолжает падать до конца опыта, у других падает до середины, потом снова растет вместе с утомляемостью, у третьих растет почти с самого начала. Эти спортсмены психически быстро утомляются и, как считают психологи, не способны хорошо контролировать технику бега. Если одновременно уменьшается еще, и точность самооценки своей реакции, то можно с уверенностью сказать, что психически этот спортсмен неустойчив, и техника у него расстроится уже ко второй половине дистанции. Тренеры это часто видели во время соревнований, но не понимали раньше, в чем дело, почему спортсмен вдруг словно забывает все, что умел. А он не забывает, он не может реализовать свои навыки. Раньше сборная платила за это проигранными очками, теперь таких спортсменов к соревнованию не допускают, пока они не пройдут специальной тренировки.

     Примеры, приведенные В. Алаторцевым и Б. Коссовым, ярко продемонстрировали большие возможности, заложенные в союзе тренера, и психолога. И участники заседания «Проблемы психологии физического воспитания, и спорта», среди которых было немало болельщиков, расходились, вероятно, полные тайных надежд, что теперь наша Олимпийская команда, к которой прикомандированы ученые-психологи, не огорчит своих поклонников.

     Психологии - науке об «огненной душе», которая, как считал Гераклит, придает жизнь телу, - две с половиной тысячи лет; психологии, сумевшей разглядеть истинный характер отношений человека с окружающим миром, с другими людьми, с самим собой, - много меньше. Современная психология, принявшая на свое вооружение методы точных наук - математики, кибернетики, физики и, в свою очередь, вооружившая педагогов, врачей, инженеров тонким пониманием возможностей человека, - эта психология совсем молода. Но уже ощутим ее вклад в ускорение научно-технического прогресса. Это наглядно продемонстрировал IV Всесоюзный съезд, который подвел итог трехлетней работе советских психологов.

     Тбилиси - Москва.

№10, 1971