Наука и жизнь // Иллюстрации

«Вдохновение - это внезапное проникновение в истину»

     Виссарион Белинский.

     На протяжении последних ста лет трудно найти психологическую школу, которая избежала бы обращения к личности и произведениям гениального писателя. «Психологом из психологов» назвал его Стефан Цвейг. Ломброзианцы пытались найти в Раскольникове черты прирожденного преступника. Зигмунд Фрейд посвятил писателю специальную статью «Достоевский, и отцеубийство», а последователи Фрейда объявили Достоевского предтечей психоанализа. Название сборника «Экзистенциализм от Достоевского до Сартра» (1957 г.) говорит само за себя.

     Каждое из направлений стремилось найти в творчестве Достоевского подтверждение правильности своих постулатов, сформулированных вне мира героев великого художника и до обращения к этому миру. Движущие силы поведения множества людей, населяющих романы Достоевского, их страдания, и радости, их мучительные поиски истины, их отчаяние и надежды превращались в набор примеров, которыми каждый пользовался в соответствии с исповедуемой им доктриной. При этом нередко, как-то забывалось, что Достоевский не ломброзианец, не психоаналитик, не экзистенциалист.

     Он - Достоевский, и подходить к психологии, им созданной, следует, прежде всего вооружившись желанием узнать, как он сам отвечает на кардинальные вопросы этой области знания.

     «Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы»

     «Братья Карамазовы»

     Поведение людей веками пытались объяснить их разумом, чувствами, и волей. Отказ от взгляда на мышление человека, как на источник и движущую силу его деятельности, признание потребностей определяющей причиной человеческих поступков представляют величайшее завоевание философской мысли. Оно послужило началом подлинно научного объяснения целенаправленного поведения людей.

     «Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления, вместо того, чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются)» (Энгельс).

     Потребность присутствует, и играет определяющую роль во всех трех основных разновидностях психических явлений, выделенных описательной психологией, - интеллектуальных, аффективных и волевых. «Мысль не последняя инстанция, - утверждал выдающийся советский психолог Л. С. Выготский. - Сама мысль рождается не из другой мысли, а из мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наши влечения, и потребности, наши интересы и побуждения, наши аффекты, и эмоции. За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. Только она может дать ответ на последнее «почему» в анализе мышления»

     Определяющая роль потребностей еще отчетливее выступает в сфере эмоций, поскольку эмоции отражают величину, и степень вероятности удовлетворения той или иной потребности в определенный момент. Возрастание или падение вероятности удовлетворения потребности сообщает эмоции ее знак, делает эмоциональное состояние отрицательным или положительным. С другой стороны, особенности потребности придают эмоции ее специфическую окраску. За классификацией эмоций, чувств, переживаний скрывается далеко не всегда осознаваемая и признаваемая классификация потребностей, чрезвычайно разнообразных по их сложности, происхождению, индивидуальной, и социальной ценности.

     Вот почему вопрос о потребностях их классификации, их взаимоподчинении и взаимодействии ныне представляет первый, и основной вопрос, который необходимо поставить перед любой системой взглядов, претендующей на анализ человеческого бытия. Приходится удивляться, что во многих учебниках и руководствах по психологии изложение начинается с ощущений, восприятий, и представлений, а о мотивах и потребностях говорится где-то в конце, торопливой скороговоркой, скорее обозначающей наличие, и этого фактора психической деятельности человека, чем вскрывающей его основополагающую сущность.

     В «Братьях Карамазовых». Достоевский указывает на три фундаментальные потребности (или три группы потребностей), присущих людям и определяющих их поведение в природной, и социальной среде. Он начинает с «хлеба», как собирательного понятия, вобравшего в себя всю совокупность материальных благ, необходимых для поддержания жизни. Достоевский вполне осознает ту роль, которую играют «хлебы», и ярко описывает, сколь многим бывают вынуждены поступиться люди во имя удовлетворения своих материальных нужд. Он сознает силу, и убедительность той точки зрения, которая устами «премудрости и науки» провозглашает, что «преступления нет, а стало быть, нет, и греха», а есть лишь только голодные. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!»

     Но, отдавая должное власти голода не только над телом, но, и над душами людей, Достоевский отрицает вторичность, производность двух других базальных человеческих побуждений от исконной потребности в хлебе. И первое из этих побуждений - потребность познания, «ибо тайна человеческого бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить»

     «Потребность всемирного соединения есть третье, и последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно». Даже познание, прежде всего познание смысла, и цели жизни, не удовлетворяет человека, если он оказывается единоличным носителем добытой истины. Человеку нуж на общность идеалов, и он скорее готов усвоить ничем не аргументированные «чудо, тайну, и авторитет», чем оставаться в мучительной неопределенности и взвалить на себя «страшное бремя свободы выбора»

     За время, протекшее с тех пор, как были написаны «Братья Карамазовы», наука ушла далеко вперед. Сегодня мы знаем гораздо больше, и точнее о сложнейшей диалектике взаимоотношений между материальными и духовными потребностями отдельного человека, и общества в целом. Но нельзя не отдать должного проницательности художника, который уловил действительно основополагающее значение трех названных им групп потребностей, равно, как и независимость, исходную самостоятельность их происхождения.

     Здесь классификация Достоевского удивительно точно совпадает с классификацией Гегеля.

     «Обозревая все содержание нашего человеческого существования, - пишет Гегель в своей «Эстетике», - мы уже в нашем обыденном сознании находим величайшее многообразие интересов, и их удовлетворения. Мы находим обширную систему физических потребностей, на удовлетворение которых работают большая и разветвленная сеть промышленных предприятий, торговля, судоходство, и технические искусства. Выше этой системы потребностей мы находим мир права, законов, жизнь в семье, обособление сословий, всю многообъемлющую область государства. Наконец, мы находим бесконечно специализированную и сложную деятельность, совершающуюся в науке, совокупность знаний, и познаний, охватывающую все существующее»

     Жить, познавать и занимать определенное место в группе, взаимодействуя с другими ее членами, - этими тремя глаголами действительно можно обозначить огромное многообразие побуждений, и продиктованных ими деятельностей. Интересно, что естественную предысторию подобной классификации мы находим уже на дочеловеческом этапе эволюции, при анализе сложных форм поведения животных.

     Поскольку потребности человека в решающей мере определяются чисто человеческими социальными факторами, прежде всего, системой производственных отношений, было бы бесплодно и ненаучно «выводить» их даже из самых сложных мотивов поведения животных. Мы обращаемся к дочеловеческой предыстории потребностей только с одной целью показать, что, и на этом элементарном этапе обнаруживается относительная самостоятельность мотивов, их несводимость к единственному источнику, будь то голод, родительский инстинкт или потребность самосохранения. Хорошо известно, что В. И. Ленин включил «историю умственного развития животных» в перечень областей науки, из которых складывается теория познания и диалектика («Философские тетради»).

     Признаком, позволяющим отнести изучаемую потребность к одной из трех групп, служит контур замыкания обратной связи, регулирующей данное побуждение. Так, обратная связь, регулирующая удовлетворение потребностей в пище, воде, температурном оптимуме, сне, и т. п., замыкается в пределах индивидуального организма. Иерархические мотивы поведения регулируются взаимоотношениями с другими членами группы и опосредованы внутренней организацией сообщества, а мотивы познавательно-исследовательского типа регулируются контуром еще более сложных, и отдаленных связей через процесс эволюционного развития. В последнем случае животное нередко действует вопреки своим индивидуальным интересам (например, инстинкту самосохранения), разумеется, не подозревая, что его поведение совершенно необходимо для сохранения вида и прогрессивного развития мира живых существ.

     Точными экспериментами удалось показать, что потребность в новизне представляет совершенно самостоятельный стимул поведения, отличный от потребностей в пище, продолжении рода, сне, и т. п. Вот один из наиболее простых опытов. В левый рукав лабиринта помещают пищу или воду. В правом нет ничего, кроме постоянно изменяющихся освещения, цвета пола, раскраски стен, рычагов и кнопок, нажим на которые никогда не ведет к появлению пищи, и воды. Оказалось, что новизна, как таковая обладает не меньшей привлекательностью, чем пища. Только очень голодное или жаждущее животное начинает явно предпочитать рукав с кормушкой и поилкой рукаву с «новизной»

     Новизна, сложность, непонятность окружающего мира могут быть самостоятельными стимулами, причем животные способны стремиться от меньшей сложности к большей. В пятидесятых годах американский ученый Т. Шнейрла предложил так называемую «двухфазную теорию мотивации», согласно которой усиление мотивации (напряжения, стремления, желания) может служить такой же наградой для живых существ, как, и ослабление чрезмерно сильной потребности. Можно предполагать, что награждающие свойства усиления мотивации реализуются через нервный аппарат положительных эмоций, поскольку неудовлетворенная потребность в равной мере необходима для возникновения, как отрицательных, так и положительных эмоциональных состояний.

     В 1969 - 1970 годах было экспериментально показано, что при наличии в клетке пищи, и воды животные охотно раздражают через вживленные электроды центры голода и жажды в своем мозгу. Требуется ли более демонстративное опровержение теории «равновесия» (гомеостаза), чем поведение животного, которое само делает себя жаждущим, и голодным с тем, чтобы испытать удовольствие от еды и питья? Активное нарушение «уравновешивания с окружающей средой» в еще большей мере присуще исследовательскому поведению, уходу от привычного, и знакомого в манящую неизвестность.

     Потребность занимать определенное место в групповой иерархии представляет одну из сильнейших, и фундаментальнейших потребностей высших живых существ. Механизмы, обеспечивающие организацию группы, успешно противостоят таким индивидуальным потребностям, как голод, жажда, половое влечение, инстинкт самосохранения (страх). Даже прямое электрическое раздражение «центров» ярости в мозгу обезьяны не в состоянии преодолеть иерархическую структуру группы, и стимулируемое животное атакует только строго определенных членов сообщества. Нетрудно видеть, что знаменитый афоризм «любовь, и голод правят миром» оказывается несостоятельным даже по отношению к миру животных.

     Было бы ошибкой переносить закономерности поведения животных на социально детерминированную психику человека, но, и на этой качественно новой ступени эволюции обнаруживается принципиальная не-выводимость высших мотивов познания, и социального взаимодействия из потребности в пище или продолжении рода. Разумеется, человек должен есть для того, чтобы быть в состоянии познавать, и творить. Но отсюда ни в коей мере не следует, что человек познает, и творит только для того, чтобы есть. Стимулирующее влияние потребностей общественного производства на развитие науки давно установлено, и вряд ли может быть предметом дискуссии. В равной мере справедливо, что, сделав открытие, люди задумываются над его возможным практическим значением, перспективами его утилитарного использования. Но эти общеизвестные факты не дают оснований выводить потребность в познании из стремления к созданию, а затем - потреблению материальных благ.

     «Информационный голод», потребность в новизне, существующая уже у животных, а на уровне человека приобретающая черты социально детерминированной потребности познания, может удовлетворяться двумя путями. Во-первых, это исследование окружающей среды, поиск того нового, что объективно уже присутствует в среде, но еще неведомо субъекту. Второй путь удовлетворения «информационного голода» - это такая рекомбинация ранее полученных впечатлений, которая позволяет активно привнести новизну в сочетание хорошо известных элементов, то есть творчество. Эти два пути тесно связаны друг с другом. Творческое построение гипотез служит важнейшим инструментом познания окружающего мира. С другой стороны, продукты творческой активности имеют смысл только в той мере, в, какой они отражают существенные стороны бытия. Вместе с тем каждый из этих двух способов познания имеет свои особенности, по-разному представлен в научной, и художественной деятельности людей, в разной мере зависит от индивидуальности творящего субъекта.

     Когда наука приближается к открытию, какой-либо закономерности, это открытие может быть сделано разными авторами в разных странах, а нередко делается одновременно, и независимо друг от друга несколькими учеными. В то же время нельзя себе представить, чтобы «Братья Карамазовы» были написаны кем-нибудь, кроме Достоевского, хотя «Карамазовы» порождены не произволом самовыражения, а грандиозным обобщением реального бытия людей.

     Достоевский близок современным представлениям о человеке своим протестом против провозглашения обилия материальных благ единственным мерилом человеческого счастья, против стремления отказать человеку в наличии ценностей качественно иного порядка.

     Удивительно, с, какой настойчивостью представители многих направлений в психологии конца прошлого - начала нашего столетия стремились вывести все разнообразие форм психической деятельности человека из, какой-либо одной, непременно одной, главной, все определяющей мотивации - будь то секс, «стремление к власти» или жажда материальных благ. Вог почему так впечатляет художническая проницательность Достоевского, который не только наметил три основные группы потребностей человека, но исходил из признания их принципиальной множественности, самостоятельности, не сводимое к одному-единственному праисточнику.

     В каком отношении находятся человеческие потребности к условиям окружающей его социальной среды? Каким образом эта среда влияет на состав, происхождение, и внутреннюю иерархию мотивов, то есть на «ядро» человеческой личности? Таков второй вопрос, неизбежно встающий перед каждым, кто посягает на раскрытие движущих сил поведения людей, глубинной сущности совершаемых ими поступков. Посмотрим, какую позицию занял в решении этого вопроса Ф. М. Достоевский.

     «Мыслители провозглашают общие законы, то есть такие правила, что все вдруг сделаются счастливыми, безо всякой выделки, только бы эти правила наступили. Да если бы этот идеал, и возможен был, то с недоделанными людьми не осуществились бы никакие правила, даже самые очевидные. Вот в этой-то неустанной дисциплине, и непрерывной работе самому над собой, и мог бы проявиться наш гражданин»

     «Дневник писателя»

     Почти все теории, пытающиеся объяснить природу человеческой личности, можно разделить на три основные группы. Человек - злобная, и похотливая обезьяна, говорят представители первой группы, унаследовавшая от своих животных предков все самое низменное, и эгоистическое. Человек добр, прямодушен, наивен, и благожелателен, утверждают адепты второго направления, столь ярко представленного в свое время Жан-Жаком Руссо, но развитие цивилизации нанесло ему непоправимый урон, снабдив личность несвойственными ей от рождения качествами. Накопление материальных благ сделало человека скупым, жестоким, и эгоистичным, а изобретение орудий, отдалив жертву от нападающего, преодолело те охранительные инстинкты, которые в животном царстве препятствуют истреблению себе подобных. Человек - чистая доска, настаивают третьи, на которой внешнее окружение вышивает самые неожиданные узоры от тупого садизма до способности к самопожертвованию, граничащему с полным отказом от собственного «я»

     Упрощенно-прямолинейная зависимость внутреннего мира, и поведения человека от внешней среды вызывает наиболее резкую критику Достоевского. Ему трудно согласиться с тем, что «если общество устроить нормально, то разом, и все преступления исчезнут, так, как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными». Хотя «социальная система, выйдя из, какой-нибудь математической головы, тотчас же, и устроит все человечество, и в один миг сделает его праведным, и безгрешным. живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна!.. С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Логика предугадает три случая, а их миллион!» («Преступление, и наказание»).

     Казалось бы, все ясно Достоевский - сторонник принципиальной неизменности человеческой личности, которая неизбежно принесет темную стихию низменных побуждений в самое разумное, и справедливое общество. Но такой вывод был бы слишком поспешным, а главное - примитивным по отношению к сложной, и противоречивой системе подлинных взглядов великого художника. Прежде всего потому, что «натура» по Достоевскому - это отнюдь не только жестокое, и мрачное, но одновременно самое светлое, и возвышенное в человеке. Доброта, сострадание, совесть так же глубоки, и непреодолимы для внешних воздействий, как жестокость, и эгоизм.

     Никакие логические построения, никакие ухищрения разума, ссылки на «наполеонов» и «великие цели», якобы оправдывающие любые средства, не в состоянии осилить «натуру», заглушить голос совести, убить человеческое в человеке. «А об этом, и не подумает увлекающаяся остроумием молодежь, «шагающая через все препятствия». Он-то, положим и солжет, то есть чело-век-то-с,..., и солжет отлично, наихитрейшим манером; тут бы, кажется, и триумф, и наслаждайся плодами своего остроумия, а он хлоп! да в самом-то интересном, в самом скандалезнейшем месте, и упадет в обморок. Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то, и не сумел рассчитать («Преступление, и наказание»).

     Самоусовершенствование, самовоспитание, «непрерывная работа самому над собой» - вот, с точки зрения Достоевского, генеральный путь к моральному совершенствованию человечества в целом. Достоевский исключительно оригинален в разработке этой, столь неоригинальной идеи. Для того, чтобы в полной мере оценить оригинальность Достоевского, достаточно сравнить его с большинством утопистов 18 - 19-го веков. Утописты пробивались к лучшему в человеке через его разум. Они стремились объяснить, растолковать людям преимущества справедливости, и добра, наивно полагая, что, как только люди поймут эти преимущества, так они немедленно воспользуются приобретенным знанием, и дружными рядами направятся вслед за проповедником-утопистом к своему будущему.

     Достоевский ищет точку опоры в диалектической двойственности самой человеческой «натуры». Неистребимость хорошего в человеке - вот великая надежда Достоевского, субстрат, на который может опереться рычаг самовоспитания в мучительно трудном, и далеко не быстром «жизненном процессе развития человеческой натуры»

     Мы не можем принять концепцию Достоевского в целом. Явно недооценивая значение социальной среды, подобная концепция уводит от главной, и первоочередной задачи исторического прогресса - переустройства человеческого общества на разумных, и справедливых началах, прежде всего путем ликвидации экономического, и социального неравенства людей. Но идеи Достоевского ценны тем, что вновь, и вновь привлекают наше внимание к сложной, и противоречивой природе того процесса, который академик Н. П. Дубинин назвал процессом «социального наследования»

     Носителями социальной наследственности являются отнюдь не только непосредственные воспитатели ребенка - родители, учитель, сверстники. Это все люди, с которыми общается человек, это книги, которые он читает, рассказы, которые он слышит, поступки, которые он наблюдает. В программе социального наследования аккумулирована вся история человечества, хотя каждый усваивает, какую-то определенную ее часть.

     Конкретная общественная среда предлагает своим новым членам ту программу, которая вытекает из природы данной социальной системы, базирующейся, как это открыл Маркс, на особенностях производственных отношений. Но социальная наследственность в целом гораздо шире программы, типичной для рассматриваемого общества. Социальная наследственность неизбежно включает в себя наслоения многих предшествующих эпох. Вот почему она несет в себе не только великие завоевания человеческого духа, но, и груз того темного, злого, эгоистического, что сопровождало людей на их долгом, и трудном пути.

     Подобно генетической программе, социальная наследственность достаточно консервативна. В этом консерватизме - великое благо человечества, позволяющее ему сохранить свои исторические завоевания. Но консерватизм социального наследования имеет, и оборотную сторону медали в виде длительного сохранения тех тенденций, и мотивов, которые уже не соответствуют новым условиям бытия.

     Богатство, и разнообразие накоплений социальной наследственности создают объективные предпосылки для свободы выбора субъектом тех целей, и средств, тех поступков, и решений, которые в наибольшей мере соответствуют системе его ценностных ориентаций.

     Известно, что органический мир на нашей планете развивался несопоставимо быстро по сравнению с изменениями окружающей его общеприродной среды. Эта среда лимитировала ход развития, отбрасывая нежизнеспособные мутации, и все же отбор в связи с изменившимися внешними условиями представляет частный случай, а не закон развития в целом. Для возникновения земноводных совсем было не обязательно пересыхание водоемов, которое якобы обязательно предшествовало появлению нового вида. Определенная часть обитателей водоемов постоянно рвалась из воды во время охоты, повинуясь исследовательской потребности, стремлению к освоению новых территорий. При этом многие погибали или отступали обратно в воду, как летающие рыбы, но некоторые мутации оказались способны к постепенному освоению прибрежной каймы.

     В сфере человеческого поведения мы также встречаемся с формами активности, которые свидетельствуют о том, что социальные влияния представляют лимитирующую детерминацию, а не превращение человека в автомат, механически суммирующий все внешние толчки. Человек не может не видеть, что в одних, и тех же условиях разные люди ведут себя по-разному. Эта множественность поступков окружающих создает реальную возможность следовать разным примерам. Именно отсюда возникают объективные предпосылки личной ответственности субъекта за его действия, которая не может, и не должна быть отменена ссылками на «среду», «дурное влияние», и т. д., и т. п. Уже Гегель понимал, что без свободы выбора нет ни этики, ни нравственности, ни ответственности за свои поступки.

     «Идея детерминизма, - утверждал В. И. Ленин, - устанавливая необходимость человеческих поступков, нимало не уничтожает ни разума, ни совести человека, ни оценки его действий»

     Вопрос о путях борьбы с издержками социального наследования, вопрос о воспитании личности нового типа - это уже другая, самостоятельная тема. Заметим лишь, что наряду с процессом социального наследования идет процесс своеобразного социального отбора. Каждая общественная система, а в ее пределах - социальная группа отбирает, и культивирует те черты личности, которые представляют для нее наибольшую ценность. В одних случаях это будут эгоизм, жестокость, стремление к личному благополучию любой ценой, угодничество, бездумный конформизм. В других - отзывчивость, чувство собственного достоинства, предполагающее аналогичное чувство у других, пытливый интерес к окружающему миру. Потребности общества (группы) реализуются через потребности составляющих его индивидуальностей не столько путем привнесения чего-то внешнего в структуру личности, сколько путем отбора соответствующих задатков. Вот почему надежда на самовоспитание человека, равно, как, и надежда на совершенствование человечества в целом, была бы абсолютно беспочвенной, если бы человеческая личность в своей собственной структуре не содержала материала, делающего возможным направленный отбор общественно ценных побуждений.

     «Что мне в том, что виновных нет, и, что я это знаю - мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя. И возмездие не в бесконечности, где-нибудь, и, когда-нибудь, а здесь уже, на земле, и, чтоб я его сам увидал»

     «Братья Карамазовы»

     Способность к состраданию, способность воспринимать чужую боль, как свою собственную боль, - вот, с точки зрения Достоевского, тот решающий момент, который противостоит эгоистическим тенденциям индивидуализма. Для Достоевского сострадание - спасительный путь к богу, но мы полагаем себя вправе анализировать проблему сострадания в творчестве Достоевского, опустив ту религиозно-мистическую окраску, которую ей придавал сам автор. Претензии религии на монопольное владение альтруистическими тенденциями в психике, и поведении людей давно отвергнуты наукой. «В действительности, - писал В. И. Ленин, - «зоологический индивидуализм» обуздала не идея бога, обуздало его, и первобытное стадо, и первобытная коммуна»

     У читателя может возникнуть вопрос не слишком ли часто автор статьи о Достоевском-психологе обращается к сравнительной физиологии высшей нервной деятельности, к опытам на животных? Постараемся объяснить, почему такое обращение оправдано, и необходимо.

     На протяжении многих лет в капиталистических странах выходят десятки книг, утверждающих, что человек заимствовал от своих биологических предшественников эгоизм, жестокость, агрессивность, подавленную социальной «цензурой», но клокочущую в подсознании чувственность, и т. д., и т. п. Вместе с тем еще Ч. Дарвин показал, что в процессе естественного отбора формировались мотивы иного порядка, связанные с интересами дочеловеческих сообществ, с заботой о молодняке, с коллективной защитой от хищников, с реакциями на сигналы о состоянии других особей того же вида. По мнению крупнейшего нейрофизиолога Ч. Шеррингтона, именно эти «альтруистические тенденции» получили особое развитие, и поднялись на качественно новую ступень после возникновения человека.

     Самые энергичные заявления о глубине, мощи, и неискоренимости доброго начала в человеке (а именно эта идея занимает столь важное место в творчестве Достоевского) будут менее убедительны, если из страха перед мнимой «биологизацией» мы откажемся от реальных фактов, которыми располагает физиология высшей нервной деятельности.

     Ведь мы не анализируем творчество Достоевского в целом, противоречивость его мировоззрения, специфику его поэтики, его художественный метод. Наш очерк посвящен только некоторым психологическим идеям великого писателя. Если Достоевский помог Эйнштейну сделать открытия в области физики, то не больше ли оснований сопоставить взгляды художника с развитием, и состоянием некоторых актуальных проблем современной науки о поведении, в том числе - в ее сравнительно-историческом аспекте.

     В самом деле, своеобразную предысторию сочувствия мы обнаруживаем уже при исследовании поведения высших животных. В 1962 году Райс и Джейнер сообщили о возможности выработать у крыс инструментальный условный рефлекс в ситуации, когда нажим на рычаг прекращает оборонительное возбуждение другой крысы, подвешенной в специальном гамаке. Изучение этой способности было продолжено в экспериментах Дж. Грина.

     Два рычага открывали кормушку. Поскольку один из них был легким, а второй - тяжелым, крысы предпочитали легкий рычаг. Затем к легкому рычагу подключалось реле, раздражающее током другую крысу. Вопрос был поставлен так будет ли крыса переходить к тяжелому рычагу, чтобы получать корм без раздражения другого животного. Оказалось, что меняют рычаг 80% крыс, ранее испытавших на себе действие тока. Среди крыс, не подвергавшихся болевым раздражениям, подобный переход осуществляет менее 20%. Грин сделал вывод о том, что предварительное знакомство с током является обязательным условием выработки данной формы поведения.

     Мы полагаем, что Грина в известной мере ограничило пристрастие к статистике, из-за которого он пренебрег самой интересной группой животных. В наших собственных экспериментах пол маленького плексигласового домика представлял педаль, автоматически включающую болевое раздражение током другой крысы, находящейся за тонкой прозрачной перегородкой. Из 58 крыс 20 сравнительно быстро отказались от пребывания в домике, 22 научились этому, только испытав на себе действие тока, а 16 продолжали идти в домик, как до знакомства с током, так, и после него. Опыты показали, что крысы, высокочувствительные к сигналам болевого возбуждения других особей (писк, движения, попытки вырваться, и т. п.), имеют высокий уровень исследовательской активности, низкий индекс страха, и слабую агрессивность. Наиболее плохой прогноз для выработки этой формы условных рефлексов найден у животных, сочетающих страх с выраженной агрессивностью.

     В экспериментах, поставленных сотрудницей нашей лаборатории Л. А. Преображенской на собаках, также выяснилось, что только часть собак научается выключать ток, раздражающий другую собаку. Более того, встречаются собаки, которые своевременно, и надежно выключают специальным рычагом ток, раздражающий их заднюю лапу. Когда же электроды переносят на стоящую рядом собаку, хорошо обученное животное, перестает поднимать рычаг, как только оно убеждается, что ток угрожает не ему самому, а соседу.

     Если суммировать результаты опытов на крысах, собаках, и обезьянах (X. Дельгадо), создается впечатление, что способность реагировать на состояние другого животного того же вида определяется индивидуальными особенностями данной особи больше, чем уровнем ее эволюционного развития. Эта способность, по-видимому, представляет самостоятельную линию эволюции, пронизывающую разные этажи истории животного мира.

     Для уяснения того основополагающего места, которое занимает сострадание в системе психологических воззрений Достоевского, огромное значение имеет сон Раскольникова. Ужас, испытываемый Раскольниковым во сне при виде избиваемой лошади, в сущности, предопределяет динамику последующих событий, органическую невозможность для Раскольникова «преступить» нравственные устои человечности с помощью самых хитроумных логических построений. Камертонное звучание образа животного, которого зверски бьют «по кротким глазам», подчеркивается тем фактом, что эта сцена, столь важная для «Преступления, и наказания», фигурирует, и в «Братьях Карамазовых» в разговоре Ивана с Алешей.

     Вот почему замена содержания сна Раскольникова в кинофильме «Преступление, и наказание» коренным образом меняет всю концепцию произведения. Вместо избиваемой лошади - полицейская погоня, вместо мучительного сострадания - страх, вместо невозможности преодолеть «натуру» - боязнь наказания. Дальше все уже будет другим, и никакое соблюдение сюжета, никакие попытки следовать Достоевскому при создании образов действующих лиц не в состоянии компенсировать сдвиг, происшедший в самом начале фильма.

     Раскольникова терзают не страх, не слабость, не беззащитность перед силками, расставленными искусным следователем, а невозможность преодолеть в себе человеческое, невозможность разорвать нити, связующие его с людьми. «О, если бы я был один, и никто не любил меня, и сам бы я никого никогда не любил! Не было бы всего этого!» - таков финальный вывод, к которому приходит Раскольников.

     Ставка на глубинную, неискоренимую, неистребимую человечность, в сущности, единственная ставка Достоевского. Любое официальное, законное разрешение проливать кровь обратимо, и поправимо, если в глубине человеческих сердец еще теплится хотя бы искра сострадания. Эта искра будет напоминать о вынужденности жестокости там, где она бывает объективно необходима. Подчас человек не только вынужден, он должен быть непреклонным. Важно только, чтобы он не терял ощущения противоестественности тех обстоятельств, которые повелевают ему быть жестоким. «Разрешение крови по совести» - гибель человеческого в человеке, одичание, маразм.

     Поразительный механизм сочувствия, способности почти физически ощущать воздействие, которому подвергается другой, механизм, заложенный эволюцией ещё на дочеловеческом этапе, приобретает колоссальное значение во взаимоотношениях между людьми. Не перенося на себя внутренний мир другого, человек вообще не в состоянии осознать себя человеком. «Лишь отнесясь к человеку Павлу, как к себе подобному, человек начинает относиться к самому себе, как к человеку. Вместе с тем, и Павел, как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек» (Маркс).

     О громадной роли сочувствия в воспитании детей прекрасно сказал замечательный ученый-педагог В. А. Сухомлинский «Труд души - это значит страдать, болеть страданиями, и болями человека - прежде всего матери, отца, сестры, дедушки, бабушки. Не бойтесь открывать юную душу для этих страданий - они благородны. Пусть девятилетний сын ночь не спит у постели заболевшей матери или отца, пусть чужая боль заполнит все уголки его сердца. Одна из самых мучительно трудных вещей в педагогике - это учить ребенка труду любви»

     Сострадание не только не означает всепрощения, но яростно отрицает его, потому, что ни «мир познания», ни «высшая гармония» не стоят «слез ребенка». Уже эксперименты на животных обнаруживают отрицательную корреляцию между страхом, и чувствительностью к сигналам страдания, исходящим от другой особи. Эти сигналы принципиально отличны от сигналов опасности, как угрозы, нависшей над самим «зрителем», а способность реагировать на первые из них скорее противостоит инстинкту самосохранения, чем питается им. По-видимому, сигналы боли, испытываемой животным - «жертвой», создают в мозгу «зрителя» очаг возбуждения, которое само по себе отрицательно для животного - «зрителя», и активно минимизируется, ослабляется, устраняется им.

     Разумеется, социально детерминированная человеческая совесть - явление несопоставимо более сложное, чем способность животных реагировать на сигналы боли себе подобных, но эксперименты, о которых мы вели речь, помогают приблизиться к механизмам мозговой организации отрицательного эмоционального возбуждения, переживаемого человеком, как «угрызения совести»

     Совесть также противостоит страху, и обнаруживает явное сродство с механизмами гнева; по меткому определению К. Маркса, стыд - это гнев, обращенный на самого себя.

     Возможность самовоспитания, его психологическая реальность обусловлены диалектически двойственной природой человеческой личности, тем объективным фактом, что человек одновременно является, и сохраняющей себя индивидуальностью, и элементом общественного организма. Поскольку «интересы» вида, группы, сообщества представлены в человеческом мозгу нейрофизиологическими механизмами сочувствия, сострадания, угрызений совести, радости взаимопомощи, и т. д., и т. п., открываются пути социального контроля эгоистических побуждений в форме борьбы мотивов внутри индивидуума. В подобных случаях человеку кажется, что он борется сам с собой, хотя на самом деле в нем борются общественные тенденции, репрезентированные в системе его разнообразных мотиваций.

     В определенных случаях интересы группы могут апеллировать, и к сравнительно простым, даже к сугубо эгоистическим побуждениям, таким, как страх, боязнь наказания, примитивные чувственные удовольствия. Но не в этих случаях мы говорим о самовоспитании, как могучем рычаге совершенствования, и обогащения человеческой личности. Самовоспитание - это по беда высших социально ценных мотивов познания над бездумным подражательством, осознанного коллективизма - над стихийной стадностью, разделенной с другими радости - над грошовым удовольствием только для себя. Подобно свободе выбора, самовоспитание есть одно из проявлений универсальной тенденции самодвижения, и саморазвития на высочайшем уровне взаимоотношений личности с общественной средой.

     Совесть, аккумулировавшая тысячелетний социальный опыт человечества, есть нечто большее, чем ориентир индивидуального поведения. Она способна быть индикатором явлений более крупного порядка, поскольку цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель (Маркс). Для сферы общественных отношений последний вывод представляет не менее фундаментальное, и объективное значение, чем второй закон термодинамики, и формула Эйнштейна для современной физики.

     Вклад Достоевского в человеческую культуру огромен, и уникален, глубина его психологического анализа поразительна. И значение этого вклада автора «Преступления, и наказания» сохранится до тех времен, когда «при человеческих отношениях наказание действительно будет не более, как приговором, который провинившийся произносит над самим собой. В других людях, он, напротив, будет встречать естественных спасителей от того наказания, которое он сам наложил на себя.» (Маркс, и Энгельс).

№11, 1971