В святых я, братцы мои, давненько не верю. Еще до революции. А что до бога, то в бога перестал я верить с монастыря. Как побывал в монастыре, так, и закаялся.

     Конечно, все это верно, что говорят про монастыри, - такие же монахи люди, как, и мы прочие, и женки у них имеются, и выпить они не дураки, и повеселиться, -, но только не в этом сила. Это давно известно.

     А вот случилась в монастыре одна история. После этой истории не могу я спокойно смотреть на верующих людей. Пустяки - ихняя вера!

     А случилось это, братцы мои, в Новодеевском монастыре.

     Был монастырь богатый. И богатство свое набрал с посетителей. Посетители жертвовали. Бывало, осенью, как поднапрут всякие верующие, как начнут лепты вносить - чертям тошно. Один вносит за спасение своей души, другой - за спасение плавающих, и утопающих, третий так себе вносит - с жиру бесится.

     Многие вносили - принимай только. И принимали. Будьте покойны.

     Ну, а конечно, который внесет, - норовит уж за свои денежки пожить при монастыре, и почетом попользоваться. Да норовит не просто пожить, а охота ему, видите ли, к святой жизни прикоснуться. Требует, и келью отдельную, и служку, и молебны.

     Ублаготворяли их. Иначе нельзя.

     А только осенью келий этих никак не хватало всем желающим. Уж простых монахов вытесняли на время по сараям, и то было тесно.

     А сначала было удивительно с чего бы это народ сюда прет? Что за невидаль? Потом выяснилось была тут, и природа богатая, климат, и, кроме того, имелась приманка для верующих.

     Жили в монастыре два монаха-молчальника, один столпник, и еще один чудачок. Чудачок этот мух глотал. И не то, чтобы живых мух, а настойку из мух пил натощак. Так сказать, унижал себя, и подавлял свою плоть.

     Бывало, с утра пораньше народ соберется вокруг его сарайчика, и ждет. А он, монах то есть, выйдет к народу, помолится, поклонится в пояс, и велит выносить чашку. Вынесут ему чашку с настойкой, а он снова поклонится народу, и начинает пить эту гнусь.

     Ну, народ, конечно, плюется, давится, которые слабые дамы блюют, и с ног падают, а он, сукин кот, вылакает гнусь до дна, не поморщится, повернет чашку, дескать, пустая, поклонится, и - к себе. Только его, и видели до другого дня.

     Один раз пытались верующие словить его, дескать, не настоящая это настойка из мух. Но оказалось верно - честь-честью. Монах сам показал, удостоверил, и сказал народу:

     - Что я, бога, что ли, буду обманывать?.. После этого слава пошла о нем большая. А что до других монахов - были они не так интересны. Ну, хотя бы молчальники. Ну, молчат, и молчат. Эка невидаль! Столпник-тоже пустяки. Стоит на камне, и думает, что святой. Пустяки!

     Был еще один такой - с гирькой на ноге ходил. Этот нравился народу. Одобряли его. Смешил он верующих. Но только долго он не проходил - запил, гирьку продал, и ушел восвояси.

     А все это, конечно, привлекало народ. Любопытно было. Оттого, и шли сюда. А шли важные люди. Были тут, и фоны, и бароны, и прочая публика. Но из всех самый почетный, и богатый гость был - московский купчик Владимир Иванович.

     Много денег он всадил в монастырь. Каялся человек. Грехи замаливал.

     - Я, - говорил он про себя, - всю жизнь грешил, ну, а теперь пятый год очищаюсь.

     А старенький это был человек. Бороденка была у него совсем белая. И на первый взгляд он был похож на святого Кирилла или Мефодия. Чего такому-то не каяться?

     А приезжал он в монастырь часто.

     Бывало, приедет, остановит коляску версты за три, и прет пешком.

     Придет вспотевший, поклонится братии, заплачет. А его под ручки. Пот с него сотрут, и водят вокруг, и шепчут на ухо всякие пустяки.

     Ну, отогреется, проживет недельку, отдарится, и снова в город. А там опять в монастырь. И опять кается.

     А каялся он прямо на народе. Как услышит монастырский хор - заплачет, забьется «Ах, я такой! Ах, я этакий!»

     Очень на него хор действовал. Жалел только старик, что не дамский это монастырь.

     - Жаль, - говорил, - что не дамский, а то я очень обожаю самое тонкое пение сопран.

     Так вот, был Владимир Иванович самый почетный гость. А от этого все, и случилось.

     Продавалось рядом с монастырем имение. Имение дворянское. «Дубки» Имение удобное - земли рядом. Вот игумен, и разгорелся на него. Монахи тоже.

     Стал игумен вместе с экономом мозгами раскидывать, как бы им подобрать к своим рукам? Да никак. Хоть и денег тьма, да купить нельзя. По закону не показано. По закону мог монастырь землю получить только в дар.

     Вот игумен, и придумал механику. Придумал он устроить это дело через Владимир Иваныча. Посетитель почтенный, седой, - купит и подарит после. Только, и де-лов.

     Ну, так и сделали.

     А купчик долго отнекивался.

     - Нет, - говорил, - куда мне! От мирских дел я давно отошел, мозги у меня не на то самое направлены, а на очищение, и на раскаяние, - не могу, простите!

     Но уломали. Мраморную доску обещали приклепать на стене с заглавием купчика. Согласился купчик.

     И вот дали ему семьдесят тысяч рублей золотом, отслужили молебствие с водосвятием, и отправили покупать.

     Покупал он долго. Неделю. И приехал назад в монастырь вспотевший, и вроде не в себе. Приехал утром. С экипажа не слез, к игумену не пошел, а велел только выносить свои вещи из кельи.

     Ну, а монахи, конечно, сбежались - увидели. И игумен вышел.

     - Здравствуйте, - говорит. - Сходите!

     - Здравствуйте, - говорит. - Не могу.

     - Отчего же, - спрашивает, - не можете? Не больны ли? Как, дескать, Ваше самочувствие, и все такое?

     - Ничего, - говорит Владимир Иванович, - спасибо! Я, говорит, приехал попрощаться да вещички кой-какие забытые взять. А сойти с экипажа не могу, - ужасно тороплюсь, и вообще.

     - А Вы, - говорит игумен, - через не могу. Какого черта! Нужно нам про дело говорить. Купили?

     - Купил, - отвечает купчик, - обязательно купил. Такое богатое имение не купить грешно, отец настоятель!

     - Ну, и, что же? - спрашивает игумен. - Оформить надо. Дар-то.

     - Да нет, - отвечает купчик. - Я, говорит, раздумал. Я, говорит, не подарю вам это имение. Разве мыслимо разбрасываться таким добром? Что вы?

     Чего тут, и было после этих слов, - невозможно рассказать. Игумен, конечно, ошалел, нос у него сразу заложило - ни чихнуть, ни сморкнуться не может. А эконом - мужчина грузный - освирепел, нагнулся к земле и за неимением под рукой камня схватил гвоздь этакий длинный, барочный, и бросился на Владимир Ивановича. Но не заколол - удержали.

     Владимир Иванович побледнел, откинулся в экипаже.

     - Пущай, - говорит, - пропадают оставленные вещи.

     И велел погонять.

     И уехал. Только его, и видели.

     Говорили после, будто он примкнул к другому монастырю, в другой монастырь начал жертвовать, но насколько верно - никто не знает.

     А история эта даром не прошла. Которые верующие монахи стали расходиться из монастыря. Первый ушел молчальник.

     - Ну, - говорит, - вас к чертям собачьим.

     Плюнул, и пошел, хотя его и удерживали.

     А засим ушел я. Меня не удерживали.

№2, 1970