Грамматика по наследству?
Эльвира Еникеева, лингвист
Долгое время в лингвистике господствовала гипотеза Ноама Хомского о том, что «языковой механизм» — явление не только уникальное, но и врождённое.
Долгое время в лингвистике господствовала гипотеза Ноама Хомского о том, что «языковой механизм» — явление не только уникальное, но и врождённое.
До Хомского считалось, что дети учат язык и синтаксические структуры через подражание. Он опроверг это «аргументом бедности стимула»: дети слышат обрывочную речь, но уже к 3—5 годам безошибочно строят сложные предложения, которых никогда раньше не слышали. Значит, синтаксическая матрица заложена в ДНК и предложение может быть грамматически идеальным и понятным на слух с точки зрения структуры, даже если оно абсолютно бессмысленно семантически. Вспомним, знаменитый пример Хомского: «Бесцветные зелёные идеи яростно спят». А ещё раньше был пример: «Глокая куздра бодланула бокра и кудрячит бокрёнка» Льва Щербы. Хотя у этих двух фраз (разница между ними примерно в 30 лет) разные цели. Фраза Щербы доказывает, что грамматическая структура первична для понимания. А фраза Хомского приведена как доказательство того, что правильный синтаксис не зависит от смысла: мозг мгновенно распознаёт правильный синтаксис, хотя смысла фраза не имеет, и это доказывает, что правила структуры существуют у нас в голове отдельно от значений слов.
Способность собирать элементы в структуры с новым смыслом, согласно утверждению Хомского, возникла у Homo sapiens внезапно в результате уникальной генетической мутации. Эта мутация дала человеку внутренний каркас для выражения мыслей, но для передачи их окружающим требовались внешние маркеры, без которых передаваемая информация превратилась бы в нечитаемую кашу.
Так что необходимость синтаксиса очевидна. Представьте, что вы читаете текст, в котором вообще нет пробелов, запятых и точек. Прочитать его можно, но будет тяжело понять, где заканчивается одна мысль и начинается другая. Вспомним знаменитое «казнить нельзя помиловать».
В устной речи вместо знаков препинания мы используем интонацию, паузы и изменение высоты голоса (просодию). Исследование, проведённое с помощью магнитоэнцефалографии на носителях английского языка, показало, что мозг декодирует границы синтаксических фраз гораздо эффективнее, когда они подкреплены акустическими (интонационными) паузами и изменениями тона1. Мозг буквально использует просодию как «рельсы» или подсказку, чтобы мгновенно строить абстрактную иерархическую структуру предложения. Если интонация правильная, мозг выстраивает сложную структуру предложения (синтаксис) практически на автопилоте и тратит на это минимум усилий.
Если человек говорит, как робот (на одной ноте), или делает паузы невпопад, мозг слушателя начинает «буксовать». Поэтому многие любители аудиокниг отрицательно относятся к озвучиванию текстов с помощью ИИ.
Но если наши «алгоритмы» распознавания синтаксиса настолько тонко «вшиты» в восприятие, как программа в компьютер, то как они там оказались? Действительно ли, как считал Хомский, синтаксис — результат уникальной и мгновенной генетической мутации? Или же Homo sapiens просто развили когнитивные механизмы, заложенные природой?
Прояснить ситуацию могли только эксперименты с нашими ближайшими сородичами — обезьянами.
Важнейший прорыв в понимании языка обезьян на примере шимпанзе (Pan troglodytes) произошёл в 2022 годуw. Научная группа под руководством Седрика Жирар-Бюттоза и Катерины Крокфорд опубликовала результаты масштабного исследования, основанного на анализе почти пяти тысяч аудиозаписей диких приматов в национальном парке Таи (Кот-д’Ивуар).
Учёные обнаружили, что ограниченный репертуар шимпанзе, состоящий всего из 12 базовых типов криков, благодаря механизмам комбинаторики разворачивается в 390 уникальных вокальных последовательностей. Более того, эти цепочки звуков подчиняются строгим синтаксическим правилам: отдельные вокальные блоки (биграммы) занимают строго фиксированное положение внутри более длинных фраз (триграмм). Фактически удалось доказать наличие упорядоченной структуры в коммуникации шимпанзе, что поставило под сомнение традиционную гипотезу об исключительно человеческой природе синтаксиса.
Параллельно с этим велись поиски аналогичных паттернов и у других видов гоминид. Группа под руководством Саймона Таунсенда опубликовала в апреле 2025 года в Science масштабную работу по языку других обезьян, бонобо3. Открытие заключалось в следующем: бонобо объединяют свои крики в сложные звуковые последовательности, которые по своей структуре напоминают комбинации человеческих слов. Оказалось, что один и тот же звук меняет смысл в зависимости от того, в какую «фразу» он встроен. Звук может означать приказ («Беги!»), анонс действия («Я иду»), выражение эмоции («Мне страшно») или указание на объект («Там хищник»)4.
Это подтверждает гипотезу, что способность связывать ментальные репрезентации в синтаксические цепочки — древний «прекурсор» человеческого языка, унаследованный от общего предка около семи миллионов лет назад.
Параллельно в конце апреля 2025 года появились данные о способности бонобо воспринимать скрытые правила (дистантные зависимости) через искусственные грамматики (наборы компьютерных тонов). И здесь исследователей ждал сюрприз. Ранее тесты показывали, что новорождённые человеческие младенцы, шимпанзе и даже крошечные мартышки-игрунки, у которых общий с нами предок жил 40 миллионов лет назад, легко считывают эти сложные правила на слух. Однако бонобо этот тест провалили: они не смогли надёжно зафиксировать нарушения в дистантных связях звуков. Это означало, что способность к синтаксическому анализу не развивалась по прямой линии от простых организмов к сложным. Она эволюционировала мозаично. У бонобо эта врождённая функция могла атрофироваться за ненадобностью (конвергентная эволюция или утеря признака), так как их среда обитания требовала других когнитивных навыков5.
Никакого противоречия здесь нет. Лингвисты строго разделяют два разных понятия: композиционность (это как раз то, что у бонобо нашли) и иерархический синтаксис, то есть грамматические правила (то, что они провалили в тесте).
Разница между этими навыками наглядно видна в том, как именно учёные тестировали приматов. Исследователи создали «словарь» звуков диких бонобо и обнаружили у них нетривиальную композиционность. Бонобо берут два звука с разным смыслом и соединяют их. При этом смысл получившейся фразы — это не просто сумма двух звуков, один звук меняет и дополняет смысл другого. А в эксперименте с компьютером учёные проверяли не способность передавать сигналы со смыслом, а чисто математическую работу слухового процессора мозга — способность улавливать абстрактные, жёсткие структурные правила (грамматику) в цепочке абсолютно бессмысленных звуков.
У бонобо есть семантический, то есть смысловой синтаксис. Их мозг связывает смыслы соседних звуков, чтобы передавать сложные сообщения сородичам. Они реально общаются «фразами». Но у них нет понимания грамматического синтаксиса. То есть их мозг не заточен под то, чтобы на лету уловить какие-то строгие правила.
Вместе эти два открытия 2025 года показали, что язык бонобо устроен уникально: они хороши в понимании контекста и смысла, но абстрактную грамматику не понимают. При этом в своём языке синтаксис у них есть.
Но понятие синтаксиса свойственно не только человеку и человекообразным обезьянам. Используя междисциплинарный подход (генетика + нейробиология + полевая этология), участники научного проекта NCCR Evolving Language6 доказывают: базовые когнитивные «кубики» синтаксиса существовали задолго до появления человека и заложены в нас на эволюционном уровне.
Главным объектом недавних исследований проекта Evolving Language по синтаксису всего вокального репертуара стали дымчатые мангобеи (Cercocebus atys). Оказалось, что эти обезьяны используют жёсткие, математически точные правила комбинации звуков для изменения смысла.
Изучив более двух тысяч записей, учёные разобрались, как именно мангобеи комбинируют свои крики: у представителей обоих полов из десяти возможных типов звуков восемь постоянно используются в связках. При этом животные предпочитают выстраивать их в определённые последовательности. У самок это обычно сочетание ворчания и чириканья, а самцы чаще объединяют пронзительные крики с гуканьем7.
Учёные заметили чёткие закономерности: например, если звучит пронзительный крик, за ним почти всегда следует гуканье. В других случаях сначала идёт хрюканье, а затем — щебетание. Интересно, что в длинных сериях звуков, начинающихся с хрюканья, этот звук неизменно повторяется и в самом конце. А с щебетанием такой симметрии нет. Повторяющиеся комбинации мангобеи чаще всего используют в сугубо социальных, мирных целях — например, когда самка с младенцем на руках приближается к сородичам, чтобы показать свои дружелюбные намерения. Синтаксическое правило здесь буквально расширяет скудный словарь всего из 10 звуков до бесконечного множества социальных сигналов.
Тот факт, что синтаксис, пусть и линейный, обнаружен у мангобеев, доказывает: способность мозга обрабатывать комбинаторные правила заложена генетически и сформировалась у нашего общего предка с афро-евразийскими обезьянами примерно тридцать миллионов лет назад (а не восемь миллионов лет назад у предков человека и шимпанзе, как думали ранее).
Гены кодируют не структуру конкретного языка, а вычислительную способность мозга. Мозг примата генетически «прошит» так, чтобы считывать информацию пошагово и связывать смысл первого звука со вторым, выстраивая причинно-следственные связи.
А обнаружение синтаксических структур у обыкновенных шимпанзе, бонобо и особенно мангобеев доказывает, что синтаксис — это не уникальная особенность человека. Выходит, Хомский во многом ошибся, когда доказывал, что наш язык возник в результате одной случайной макромутации у предка человека (не общего с обезьянами) и что эта мутация создала языковой модуль «с нуля», а у животных никакой синтаксической основы нет и быть не может — их крики считались чисто эмоциональными рефлексами.
Кроме того, к данному этапу исследований утверждения Хомского выглядят частично правдивыми: пока доказано, что у обезьян есть синтаксис (комбинация звуков А + Б), но у них нет рекурсии (или пока не доказано, что она есть).
Линейный синтаксис — это способность собирать цепочки слов во фразы. А рекурсия делает прямую линию «матрёшкой», когда одна синтаксическая конструкция встраивается в другую, третью и так до бесконечности. Человек может сказать: «Обезьяна, которая увидела змею, закричала». В этот момент мы берём целое законченное утверждение «обезьяна увидела змею» и упаковываем его внутрь другого утверждения «обезьяна закричала». Мы понимаем, что закричала именно обезьяна, а не змея. Этот процесс вложения можно продолжать многократно, наслаивая пояснения (как в «Доме, который построил Джек»), и наше сознание легко удерживает связь между самым первым словом и самым последним действием.
Именно эта способность создавать сложные иерархические структуры и мысленно связывать далеко стоящие друг от друга элементы и считается главным отличием человеческого языка от линейных звуковых комбинаций приматов.
Тем не менее эволюционный барьер между коммуникацией человека и других гоминид благодаря последним исследованиям сместился: рубеж синтаксиса окончательно признан дочеловеческим наследием, но за Homo sapiens пока сохраняется монополия на рекурсию.
Комментарии к статье
1 Degano G. et al. Speech prosody enhances the neural processing of syntax. Commun. Biol. 7, 748 (2024).
2 Girard-Buttoz C. et al. Chimpanzees produce diverse vocal sequences with ordered and recombinatorial properties. Commun. Biol. 16;5(1):410 (2022).
3 Berthet M. et al. Extensive compositionality in the vocal system of bonobos. Science 388, 104—108 (2025).
4 О композиционности языка человекообразных обезьян см. также статью: К. Стасевич. Поможет ли искусственный интеллект понять животных? «Наука и жизнь» № 11, 2025 г.
5 Leroux M. et al. Non-adjacent dependency processing (or lack thereof) in bonobos: an artificial grammar experiment. R. Soc. Open Sci. 12(4):242173 (2025).
6 https://evolvinglanguage.ch/syntax-project/
7 Le Floch A. et al. Rule-based sequences in sooty mangabey vocal communication. R. Soc. Open Sci. 13 (2): 251944 (2026).
Статьи по теме
Читайте в любое время
