10 октября — Всемирный день психического здоровья. Как связаны депрессия и стресс, почему «биполярка» стала модной и как выглядит обычная мышь в депрессии, рассказывает Наталья Бондарь, кандидат биологических наук, заведующая Сектором молекулярной нейробиологии стресса Института цитологии и генетики СО РАН.

— Наталья, как вы считаете, существует ли связь между стрессом и психическими заболеваниями?

Фото: stuart anthony/flickr.com, CC BY-NC-ND 2.0

— Она прямая: огромное количество психических заболеваний провоцируется хроническим стрессом. Острый стресс — это нормальная реакция организма, которая сопровождается повышением уровня гормонов, мобилизацией систем и в целом стрессорным ответом. А хронический стресс, когда происходит постоянное действие стрессоров, приводит к тому, что системы организма не возвращаются в гомеостатическое состояние. В результате реакции на внешние воздействия меняются и возникает клиническая картина психопатии или постстрессорного депрессивного расстройства, когда мы не реагируем адекватно на внешние условия.

— Есть ли у вас ощущение, что людей, страдающих подобными состояниями, становится больше?

— Есть. Недаром продажи антидепрессантов за последние годы заметно выросли.

— Но человек всегда жил в состоянии стресса, так почему же сейчас эта проблема становится более острой?

— Здесь играет роль несколько факторов. Во-первых, это связано с улучшением диагностики и с тем, что такая помощь стала более доступна. Люди стали ходить к врачам и делиться своими проблемами. Сейчас это не стыдно, даже социально одобряемо. Мне кажется, у молодежи появился фетиш, что у них депрессия или «биполярка» и они «сидят» на препаратах. Ощущение, что они этим чуть ли не гордятся. Второе — мы стали более уязвимыми, более чувствительными к стрессам.

— Как думаете, почему?

— Как ни парадоксально звучит, причина — повышение качества жизни. У нас стало больше комфорта, нет реальных трудностей, необходимости тяжело трудиться, чтобы заработать себе на кусок хлеба. Появляется время подумать о смысле жизни, порефлексировать, и это может привести к тревожности и депрессии.

— Какие исследования вы проводите?

— Мы занимаемся хроническим социальным стрессом и его последствиями. Работаем на животных, но стресс у людей и животных имеет общую биологическую базу. Он, как мы видим, приводит к повышению уровня глюкортикоидных гормонов, или гормонов стресса. При хроническом стрессе их уровень повышается, и организм привыкает жить на фоне их повышенных показателей. В результате развивается резистентность к глюкокортикоидам. Это затрагивает многие системы, в том числе иммунную. При этом, как ни удивительно, мы наблюдаем повышенные уровни провоспалительных цитокинов, отвечающих за воспаление. У таких больных одновременно повышенный уровень гормонов стресса и воспаления, хотя обычно гормоны стресса его подавляют. Мы исследуем эти взаимосвязи, причем занимаемся не только периферической иммунной системой: у нас в мозге тоже есть иммунные клетки, микроглия, и мы смотрим, как лечение антидепрессантами влияет на эти клетки.

Наталья Петровна Бондарь, кандидат биологических наук. Фото из личного архива.

— Что же вы видите?

— У антидепрессантов есть свои противовоспалительные эффекты, и мы видим явный положительный эффект. Вообще депрессия — гетерогенное заболевание, оно вызывается многими факторами, изменениями во многих системах, причём у каждого индивида это происходит по-разному. Наши мыши вроде бы из одной линии и соответственно все одинаковые, но даже у них эти ответы протекают по-разному. Таким образом, очень важно исследовать ответ антидепрессантов на разном уровне изменений, чтобы предположить персонализированное лечение.

— Получается, можно будет устанавливать диагноз не только на основании психологических тестов и субъективного мнения врача, но и клинических анализов крови, например?

— Именно к этому мы стремимся. Мы хотим, чтобы диагностика психических заболеваний строилась не только на сборе анамнеза и рассказе больного о своих ощущениях, но и на каких-то конкретных молекулярных характеристиках, которые мы можем собрать, и которые не зависят от субъективных ощущений человека. Уже сегодня есть тесты на чувствительность к глюкокортикоидам, на функциональную активность этой системы. Есть дексаметазоновый тест, который иногда используется в клинической практике, но не повсеместно.

— Каким образом вы добиваетесь состояния хронического стресса у мышей?

— У нас есть модель хронического социального стресса, разработанная в нашем институте. Суть какая. Две мышки-самца проживают в клетке, которая разделена перегородкой. Один раз в день перегородку открывают, мышки дерутся, одна побеждает, другая проигрывает, потом перегородку закрывают. Мышка, которая проиграла, постоянно живёт в ожидании нового нападения. Если бы перегородка не закрывалась, через какое-то время агрессия бы стихла, и они бы мирно жили рядом — один доминант, другой субординант. Но мы ставим перегородку, причём партнёры всё время меняются, и когда на следующий день перегородка открывается, опять получаются две незнакомые мыши, которым нужно установить доминирование. Так вот, те животные, которые проигрывают в конфронтациях, подвергаются хроническому социальному стрессу. Это приводит к тому, что дней через 20-30 у них развиваются симптомы депрессивного поведения.

— Как это проявляется?

— Они перестают искать социальных контактов. Если депрессивную мышь посадить к обычным мышкам, она будет сидеть в углу и отказываться от общения. У неё будет снижена двигательная активность, повышена тревожность, она будет бояться открытых пространств, перестанет что-то исследовать. В нашей модели хорошо исследована нейрохимия мозга. Изменения, которые там происходят, сопоставимы с тем, что мы видим при депрессии: снижается уровень серотонина, нарушаются функции дофаминергической системы. А вот если ввести антидепрессанты, ей становится легче. Очень важно, что это состояние само по себе не проходит. Мыши даже через 3-4 недели после прекращения стресса демонстрируют выраженные симптомы депрессии.

Фото Натальи Бондарь.

— Эти антидепрессанты вы им подбираете индивидуально?

— Мы сейчас этим и занимаемся. Мы исследуем, например, их гормональный статус, то, какие нейрохимические показатели изменились, смотрим особенности поведения. Стресс даже у мышей приводит к разным фенотипам. У одних есть формы пассивной защиты, когда они замирают, перестают двигаться, другие, несмотря на снижение социальных контактов, на агрессию реагируют активной защитой. Это разный тип поведения, свойственный и людям. Всё это сопровождается разным гормональным статусом, разной степенью резистентности. Мы предполагаем, что это может формировать и ответ на антидепрессанты.

— Иначе говоря, в будущем психиатрия станет более точным медицинским направлением, как сейчас, например, хирургия?

— Объективность её, без сомнения, будет расти, и на это направлены, в том числе, наши исследования.

— Помимо препаратов, как мы знаем, есть еще психотерапия, которая считается не менее важной частью лечения. Не уйдут ли эти разговоры в небытие в результате ваших исследований? Ведь с мышкой не поговоришь…

— На мышках мы оцениваем биологические процессы. Но эффективность психотерапии очень высока. Наравне с антидепрессантами, она позволяют поддерживать ремиссию. При этом как биолог я считаю, что всё, о чем мы говорим и думаем, тоже зависит от состояния нашего мозга. Разговоры влияют на выброс определённых медиаторов и меняют функциональное состояние нервной системы. Конечно, такие исследования возможны только на людях.

— Вы их не проводите?

— Пока нет, но в прошлом году у нас был другой эксперимент с участием добровольцев. Мы взяли две группы добровольцев: с тревожными расстройствами и без них, брали у них клетки крови и смотрели реакцию на воспалительный стресс и на глюкокортикоидные гормоны. Мы работали с Центром психологической помощи нашего университета, и они предоставили нам людей, которые согласились поучаствовать в этом исследовании. Получилась абсолютно чёткая корреляция: если у человека выше уровень стресса и депрессии, у него будет хуже ответ на дексаметазон. Это говорит о том, что чувствительность к глюкокортикоидам действительно отражает психологическое состояние человека.

— А где же вы нашли людей для другой группы: спокойных, без стресса?

— Это оказалось очень непростой задачей. Мы их отбирали из числа наших студентов, проводя соответствующие психологические опросы. С большим трудом мы набрали десять человек. Они себя считали нетревожными, и наше исследование показало, что это действительно так.

— В прошлом году вы выиграли грант Научного центра «Идея». Вам это помогло в работе?

— Грант позволил платить достойную стипендию моей аспирантке Еве Межлумян, что сильно облегчает жизнь: теперь она может спокойно заниматься исследованиями, не отвлекаясь на поиск подработок. Её работа очень важна: она как раз связана с исследованием влияния чувствительности к глюкокортикоидам на эффективность антидепрессантов. Большую помощь в исследованиях оказывают также гранты Российского научного фонда, которые получает наша лаборатория.

Ева Викторовна Межлумян. Фото из личного архива.

— Есть ли у вас универсальные советы для людей, которые хотят выработать устойчивость к стрессам?

— Мы не можем исключить из жизни стресс, но можем научиться правильно к нему относиться. Для меня эффективно перебивание стресса позитивными эмоциями — это может быть прогулка, чтение, фильмы. Многим помогает спорт. Все эти занятия помогают нам получить дофамин, которого не хватает в момент стресса. Конечно, лучше, если это будут полезные для здоровья способы. Не стоит снимать стресс объеданием или алкоголем. Если вы видите, что все эти методы не работают, не стесняйтесь обращаться за помощью к специалисту.